Крылья Изумрудного Ветра

Если Пантера была скрытной, смертоносной тенью Борского леса, а Гриша — его мудрой и незыблемой скалой, то Петух являлся его бушующим, неукротимым ветром.

Несмотря на странное и слегка комичное прозвище, данное ему задиристыми матросами в портовых тавернах южного побережья, он вовсе не был обычной птицей. Петух являлся крупным, гордым попугаем с изумрудным оперением, переливающимся на свету всеми оттенками от глубокого малахитового до ослепительно-салатового. В его крупных, живых глазах непрестанно горел огонь неукротимой свободы, а азартный характер не позволял ему просидеть на одном месте даже пары минут.

Родиной Петуха были далекие, затерянные во множестве легенд Сортировочные Утесы — край, где ветры дули с такой силой, что способны были сшибать с ног взрослого человека, а частые штормы заставляли все живое прятаться в глубоких пещерах. Но для молодого попугая шторм никогда не был угрозой. Напротив, он был для него лучшим учителем и любимым игровым полотном.

С самого раннего детства Петух учился не просто летать, а подчинять себе воздушные потоки. В то время как его собратья предпочитали осторожно перелетать с ветки на ветку, он бросался вниз с самых высоких круч, ловя крыльями восходящие струи воздуха и развивая безумную, превосходящую человеческое воображение скорость.

Природа одарила его не только изумрудной красотой, но и удивительной анатомией. Маховые перья на его крыльях по прочности и остроте не уступали лучшим стальным клинкам. Когда Петух рассекал воздух на предельной скорости, звук его полета напоминал звенящий свист обнаженного меча. Полет давал ему запредельное преимущество в скорости передвижения над любым пешим воином или лесной тварью. В воздухе он чувствовал себя хозяином положения, а земля была для него лишь временной пристанью, где можно опуститься на плечо верного друга.

С годами тренировок на продуваемых ветрами утесах Петух довел свои боевые навыки до совершенства, сформировав совершенно уникальный, молниеносный стиль боя.

Его любимой тактической хитростью был стремительный прямой выпад. Разгоняясь по прямой линии, он превращался в размытый изумрудный метеор. На этой скорости Петух пролетал насквозь через строй противников, разрезая их острейшими крыльями и возвращаясь в исходную точку настолько быстро, что враги даже не успевали понять, откуда пришел удар.

Но если ситуация требовала проявить настоящую грубую силу, Петух взмывал в самые небеса. Взлетая выше верхушек древних сосен и скрываясь в кучевых облаках, он замирал на долю секунды, а затем камнем устремлялся вниз. Скорость падения одаривала его тело колоссальной кинетической энергией. Когда он сокрушительно заземлялся прямо в гущу вражеского строя, земля под ногами сотрясалась, а мощнейшая ударная волна моментально оглушала обычных монстров и вводила в глубокий шок даже гигантских лесных вожаков.

Однако вершиной его мастерства считалась способность рассекать сам воздух. Разгоняясь до предельных скоростей, Петух создавал в пространстве за собой призрачные, полностью идентичные иллюзорные копии. Эти воздушные двойники сбивали с толку противников, атакуя их со всех сторон одновременно, пока сам попугай наносил решающие, смертоносные уколы.

Несмотря на свой воинственный стиль боя, в повседневной жизни Петух был неисправимым оптимистом, балагуром и души не чаял в хорошей шутке. За его постоянным бахвальством и громким смехом скрывалась тонкая и невероятно чуткая натура. Он терпеть не мог уныния, и когда в отряде наступали тяжелые, мрачные времена, именно его звонкий голос и едкие подколки возвращали друзьям боевой дух.

До встречи с Борскими Братьями Петух долго скитался по миру. В одиночку путешествовать было весело, но со временем неугомонному пернатому стало одиноко. Ему не с кем было разделить радость очередной победы, некому было похвастаться сложным маневром в небе.

Когда судьба свела его с хладнокровной Пантерой, мудрым Гришей и благородным Феликсом, Петух понял, что обрел не просто компанию для путешествий. Он обрел настоящую стаю. За этих людей он был готов броситься в самый жестокий бой, заслонив их своими изумрудными крыльями от любой беды.

Петух искренне восхищался Феликсом Штайнером. В глазах попугая капитан отряда был воплощением рыцарской чести, мужества и хладнокровия. Но птичье чутье, отточенное годами жизни среди штормов и хищников, иногда подавало едва уловимые, тревожные сигналы. У птиц есть особое чувство — они ощущают приближение бури задолго до того, как на горизонте появится первая черная туча. И от Феликса, порой, веяло именно такой бурей.

Однажды днем, после тяжелого перегона через болотную топь, отряд остановился на отдых. Пока Гриша спал под дубом, а Пантера чистила клинки, Петух сидел на высокой ветке, наблюдая за лагерем.

Штайнер стоял чуть отдаленно, у небольшого лесного ручья. К воде подлетела маленькая, заплутавшая птичка с перебитым крылом — она беспомощно трепыхалась на песке, пытаясь напиться.

Феликс опустился на одно колено. Его лицо оставалось идеально спокойным, доброжелательным, даже сочувствующим. Он аккуратно взял раненую птицу в ладони, словно собирался перевязать её или поднести к воде. Петух на ветке уже хотел было радостно крикнуть капитану слова одобрения, но осекся.

Штайнер не стал лечить птицу. Он просто стоял и с глубоким, отстраненным интересом смотрел, как птаха бьется в его пальцах. А затем, с той же ровной, чуть заметной улыбкой на губах, медленно и методично начал сжимать ладонь. Не из злости, не из гнева — а так, словно проводил обычный научный эксперимент, проверяя, сколько именно давления может выдержать маленькое живое сердце, прежде чем перестанет биться.

Когда хрупкие кости с тихим хрустом сломались, Феликс даже не вздрогнул. На его лице не отразилось ни отвращения, ни жалости, ни удовольствия — только пустота и удовлетворенное любопытство. Он аккуратно разжал пальцы, позволяя мертвому тельцу упасть в воду, и тщательно вытер испачканную руку о сухую траву.

Петух на ветке мгновенно вжал голову в перья. Всё его изумрудное оперение встало дыбом от леденящего страха. Это не было поведением воина или защитника. Это было поведением существа, для которого чужая жизнь и чужая боль не имели абсолютно никакого значения.

В этот момент Штайнер поднял голову и посмотрел прямо на ветку, где сидел попугай. На его лице мгновенно вспыхнула привычная, теплая и открытая улыбка — та самая, которую так любили все Борские Братья.

— Эй, Петух! — весело окликнул его Феликс, помахав рукой. — Что застрял на верхушке? Спускайся к костру, Гриша скоро закончит варить похлебку!

Попугай сглотнул ком в горле, с трудом расправил затекшие крылья и слетел вниз, заставив себя громко и задорно засмеяться:

— Уже лечу, капитан! Смотри не съешь мою порцию!

В тот вечер Петух шутил громче обычного, но, оседая на плече Штайнера, он впервые ощутил, как под теплым кожаным камзолом их лидера пульсирует чистый, беспросветный холод. Но попугай отогнал эти мысли. "Он наш капитан, — убеждал себя Петух, глядя на дружно смеющихся у костра друзей. — Он спас нас десяток раз". Ему просто показалось. Как минимум, он так считал...